В старой песенке поется:
После нас на этом свете
Пара факсов остается
И страничка в интернете...
      (Виталий Калашников)
Главная | Даты | Персоналии | Коллективы | Концерты | Фестивали | Текстовый архив | Дискография
Печатный двор | Фотоархив | Живой журнал | Гостевая книга | Книга памяти
 Поиск на bards.ru:   ЯndexЯndex     
www.bards.ru / Вернуться в "Печатный двор"

09.06.2009
Материал относится к разделам:
  - Персоналии (интервью, статьи об авторах, исполнителях, адептах АП)

Персоналии:
  - Ланцберг Владимир Исаакович ("Берг")
Авторы: 
Жуков Борис
 

Безусловные знаки

(Попытка честного ответа на идиотский вопрос)

 

Пока остывают трибуны от сильных уверенных слов,

пока остывают валторны от сильных уверенных рук,

пока, в пустоте остывая, душа заперта на засов,

он тихо парит в ожиданье — глухой, неприкаянный звук.

Парит, оттесненный речами и транспорта шумной возней,

В круженье ворон и плакатов, дымов и вчерашних газет,

Во всякие дни — неизменный, как ось мирозданья — сквозной.

В нем отблеск трубы и скрипичный неяркий мерцающий свет.

 

Владимир Ланцберг, "Песенка об условных знаках"

 

"За что я люблю песни Ланцберга?" Странный вопрос! Разве любят "за что-то"? Тем более, когда речь идет об, извините, произведении искусства: это всегда необъяснимое чудо, когда оказывается, что плод вымысла какого-то неведомого тебе и не знающего о твоем существовании человека вдруг имеет к тебе самое прямое отношение, да такое, что у тебя в горле — комок, а в душе — радость узнавания "ну да, я же всегда знал, что это так, только выразить это так прекрасно не мог!". Какие тут, к чертям собачьим, могут быть рациональные основания?!

 

И все-таки...

 

Я не рос с этими песнями, как это было с Окуджавой — впервые я услышал их где-то во второй половине 70-х, когда мне было уже около 20, и вкус был уже вполне сформирован. С автором их я познакомился лично еще позже — в 1987 году, так что обаяние его личности (действительно немереное) тут ни при чем — ко времени нашего знакомства я уже был в этих песнях "по уши". Так чем же взяли меня эти странные, загадочные, часто совершенно непонятные песенки?

 

Первый ответ — да вот именно этим. За каждой из них, за каждой их строчкой — некая история. Неизвестная мне (до поры до времени — позже я узнал кое-какие из этих историй, о них будет разговор ниже), но несомненно существующая — это же чувствуется. Как античная мифология за пушкинской строкой или пласт "Сильмариллиона" за страницами "Властелина колец".

 

Но это не ответ, а только небольшая, неглавная часть ответа. Почему эта чужая и даже не рассказанная, а только чуть тронутая история становится мне интересна?

 

Зайдем с другой стороны. С тех пор, как я обнаружил в себе нечто похожее на собственный эстетический вкус, меня всегда особенно привлекало умение сделать фактом поэзии самую обыденную, житейскую, иногда намеренно сниженную или даже пошлую, антиэстетичную деталь, ситуацию, предмет. Подчеркиваю — не просто "воспеть", не наградить какую-нибудь дохлую крысу кучей поэтических тропов, но увидеть (и показать нам) ее собственную поэтичность. Таковы блоковские "пьяницы с глазами кроликов" и голодный шелудивый пес в "Двенадцати", таков окурочек в одноименной песне Юза Алешковского, "Слепой" Заболоцкого, "припортовые царевны" и "синий троллейбус" Окуджавы, "дома без крыш" Новеллы Матвеевой" ("там на ветру волшебном танцевал бумажный сор"!), "гадательный напиток", шуршащий в кофейнике Юнны Мориц и т. д.

 

Ланцберг — особенно в классических своих песнях — удивительно богат этим видением и щедро тратит его не только на центральные, "программные" темы, но и на мимолетные, эфемерные образы. "Человеческой каши нажравшийся боров — автобус живот волочит", "Вон над кладбищем плачутся галки, как души, которых не приняли в рай" — это "Старый вальс вдоль Новой дороги", весь построенный на такого рода картинках-настроениях. У "Этюда на кухне" уже есть выраженная художественная задача, и строчки "А ночь и стает, и сгорит, — и лишь огарок фонаря в копченый мартовский сугроб воткнет она" работает на нее, хотя вполне хороша и сама по себе (в самом деле — разве мачта уличного освещения не похожа на гигантскую горелую спичку?). Строчка "Рвется на север стая белья на балконном ветру" ("Кошачий вальс") уже крепко привязана к сюжету песни — она ведь о том, как фатально не вытанцовывается вымечтанная поездка на Соловки. А вот образ более развернутый:

 

"...И, наверно, поэтому, от дневной маеты огрубев, каждый раз на вечерней поверке грешный полк наш стоял и оттаивал, потому что равнялся на ртутное солнце, перекатывающееся по трубе...".

 

Когда я впервые услышал "Ртутное солнце" и примыкающих к нему "Трубачей" (один из тех редких шедевров русской поэзии, которые обходятся без метафор, "сильных" эпитетов и вообще специальных "поэтических" слов), я был поражен не только прелестью этих песен, но и тем, как светло и пронзительно-чисто автор ухитрился изобразить (и при этом не соврать ни в единой букве!) студенческие военные сборы — квинтессенцию советского милитаристского идиотизма, мероприятие, совершенно бессмысленное по определению и равно мучительное как для самих студентов, так и для приставленных к ним офицеров. А много лет спустя услышал от автора, что для него проведенные там недели были беспросветно-черными и что песни-то написаны отчасти для того, чтобы избыть застрявшие в душе чудовищные впечатления. До сих пор не понимаю, как это может быть. Пожалуй, это самый яркий из известных мне примеров, на какие чудеса способно искусство.

 

В песне "Я в эту землю сеян..." поэзия обыденности становится не только приемом, но как бы и темой песни:

 

...Вашего здесь — крытый рынок, все остальное — мое.

Все остальное мечется, плачет, грустит, смеется,

Пыльное и взъерошенное, как тополей чешуя.

Это не покупается, это не продается,

Так что пользуйтесь даром — здесь угощаю я.

 

Сам Ланцберг рассказывает, что эта песня была рождена необходимостью восстановить душевное равновесие, поколебленное предложением эмигрировать. Это можно знать, можно не знать — песня вышла далеко за пределы подобной "утилитарно-психотерапевтической" задачи и даже за рамки традиционного для поколения ее автора выяснения непростых отношений с мамашей-Родиной. Это одна из самых сильных известных мне вещей, выражающих ощущение ненапрасности даже самых обыденных и мимолетных проявлений бытия. Дело, конечно, не в самой этой философской идее, но именно в том, что при звучании песни ощущение этой ненапрасности "проходит через сердце", переживается как несомненная и актуальная ценность.

 

Вот мы и добрались до самого внятного способа ответить на исходный вопрос (а заодно и до ценностной модели восприятия искусства В. Ф. Чесноковой, любезной моему сердцу и позволяющей мне без труда понимать кое-что, перед чем пасуют профессиональные культурологи). Для этого его можно сформулировать так: какие же ценности актуализирует, приводит в контакт с душой слушателей поэзия Ланцберга?

 

О ненапрасности, оправданности нашего мира, нашей бренной, короткой, пришедшейся не на лучшую историческую эпоху жизни я уже сказал (кроме вышеупомянутых песен мощнейшим выражением этого ощущения служат, на мой взгляд, "Песенка о голове", "Неуверенный монолог", "Три квартала на Вольской", "Зеленый поезд", "Синева", "Трава забвения", не говоря уж о таких песнях, как "Костер у подножья зеленой горы...", "Кривой сучок" или "Правнукам Бам-Грана", в которых это чувство проливается прямо в текст). Но, наверное, если опросить КСПшников (даже только тех, что не знакомы с Ланцбергом лично и видели его только на концертах или не видели вовсе), то чаще всего рядом с его именем будет звучать слово "порядочность". В мире Ланцберга порядочность, моральная щепетильность реальны до осязаемости и выступают одной из мирообразующих сил — при том, что ни в одной его песне таких слов нет, да и глаголы в повелительном наклонении в них весьма нечасты. Такие песни как "Пир. Чума. Упоенье. Нега..." или "Трубач", не говоря уж о моей любимейшей "Песенке наивных упрямцев", — пожалуй, самый сильный ответ на вопросы типа "зачем быть нравственным?". Хотя, разумеется, никакого логического ответа они на него не дают, да такового и быть не может — просто по самой природе этого вопроса.

 

Точно так же как не имеет ответа и составляющая исходного вопроса, которая относится к тому философскому камню, что позволяет превратить собственный невроз в изумительную "Песенку с той стороны", а самую большую и опасную гроздь сосулек во всем городе Саратове возвести в ранг непредсказуемой и беспощадной Жизни, грозно и неотступно караулящей нас "у аптеки, за углом" — поэтическому таланту. Невозможно же на полном серьезе объяснять "в чем состоит талант Ланцберга?" или "чем именно обеспечивается воздействие его песен на слушателя?" — содержательный ответ на эти вопросы был бы равносилен раскрытию тайны искусства!

 

Не буду я говорить и о других ценностях, оживающих в песнях Ланцберга — дружбе, коллективизме, бескорыстии, любви, наконец — и о его великолепном юморе, без которого немыслимы даже самые лиричные его песни. О каждом из этих предметов, о неповторимом способе его существования в поэзии Ланцберга толковый искусствовед мог бы написать монографию. Но нельзя объять необъятное, и я сделал свой выбор — хотя бы на основании того, что объясняться в любви или приносить клятву дружбы словами из этих песен мне в жизни не приходилось, а вот отгонять тухлые мысли или черпать решимость для продолжения явно безнадежного дела случалось множество раз.

 

Но вот о чем надо сказать обязательно — это о ланцберговской ясности, об удивительной в отечественной поэзии точности и четкости формулировок в самых щекотливых вопросах. Казалось бы, человек, поэзия которого вся пронизана силовым полем порядочности и бескорыстия (да к тому же еще и русский поэт — представитель резко антикоммерческой культуры) должен резко отрицательно относиться к самому феномену торговли, денег и т. п. И вероятно, многие любители песен Ланцберга слышат в них именно это — во всяком случае, немалая их часть поражена своего рода антиденежным фетишизмом. А сам он?

 

"Кто не все продает, тот недешево платит..."

 

Вот так — спокойно и точно. Дело, мол, не в самом занятии, а в понимании того, что может, а что не может быть его предметом. И в другой песне — столь же спокойно и честно, без всякого обличительного пафоса: "А деньги — денежек мне не жаль, их нету — тем и живу". А чтобы вовсе не оставалось сомнений — уже о любителях "справедливости по справедливости": "Родились по разнарядке — в очереди и помрем!". Вот потому-то и не услышишь от него (напоминаю: я говорю только о художественных "высказываниях" — о стихах и песнях) почти неизбежной в наше время "гражданственной" пошлятины и чернухи — скорее он будет годами молчать, но не опубликует ни одной фальшивой или банальной строки. Просто потому, что не может.

 

"Тут, куда ни глянь, такая заваруха —

взять бы, жахнуть в духе классовых традиций...

А башка раскалена, а в горле сухо,

и патетикой, убей, не разродиться" —

 

усмехнулся он сам по этому поводу лет десять назад, когда даже самые рафинированные лирики вымучивали из себя что-то про Сталина да Горбачева.

 

Может быть, вот это редкое для русской культуры умение не путать коллективизм — со стадностью, политические взгляды — с вдохновением, житейские неурядицы — с концом света, умение наслаждаться жизненными благами — с готовностью на все ради них, а божий дар — с яичницей и есть главное, что привлекает меня (я говорю только о себе) в сочинениях Ланцберга?

 

Впрочем, я думаю — главное все-таки в том, что он очень хороший поэт.

 

Туапсе, 01.08.1999 г.

 

P.S. Он (Жуков) гостил в это время у нас, может потому так разгорячился. Берг.

 

elcom-tele.com      Анализ сайта
 © bards.ru 1996-2022